ОТЕЦ. Коврижных Анатолий Никитич.

Вячеслав Старцев
 62

Коврижных Анатолий Никитич Коврижных Анатолий Никитич

О войне отец почти никогда не рассказывал. Лишь изредка, в застольных беседах, поведывал он гостям некоторые случаи и ситуации из фронтовой жизни. Рассказы эти, как правило, соответствовали духу застолья и носили пикантный или анекдотический характер (уж чего-чего, а юмора русскому солдату не занимать)…

Помню, по молодости лет мне даже досадно бывало, что отец, вроде бы, даже и не совершал героических поступков. По настоянию друзей-журналистов, неоднократно просивших меня написать об отце, участнике Великой Отечественной войны, я наконец-то сподобился: приехал к нему в деревню Мамонтово и немало изумил его желанием написать о фронтовой жизни.

— Да я что, герой какой, что ли? Мало ли других фронтовиков? Вот и пиши о них…

— Ты тоже воевал, и не хуже других. У тебя и награды боевые имеются, — настаивал я на своем.

И разговор склеился. Более того, к стыду моему, многое я узнал впервые…

Коврижных Анатолий Никитич, 1924 года рождения, был призван в действующую армию сразу же по исполнению 18 лет, в августе 1942 года.

С первых дней войны ушли на фронт и его отец Никита Ильич, и старший брат Иван Никитич. Дед мой прошел всю войну и закончил ее в Берлине, расписался на одном из домов и вернулся в целости и сохранности на Родину.

А вот дядя Иван по сей поры числится без вести пропавшим.

Последнее письмо от него было в декабре 1942 года из-под Сталинграда, он сообщал родным, что идет в наступление…

Отец мой после призыва прибыл на станцию Татарскую, что в Новосибирской области. Здесь его оставили в учебном центре подготовки младших командиров, так называлась тогда школа сержантов. По окончании курсов отличника боевой и политической подготовки оставили ешё на два месяца продолжить учебу на инструктора химической разведки.

На фронт отец прибыл в начале 1943 года, под Смоленск. Его определили в полковую разведку в составе шестого Донского казачьего корпуса.

Получил лошадь, саблю, табельное оружие, был поставлен на пайковое и фуражное довольствие.

Так и прослужил в разведчиках до конца войны. Ходил за линию фронта. Рейды по тылам противника длились порой несколько дней. Брали «языков», устраивали диверсии.

Помимо основной работы разведчика отцу приходилось вести и химическую разведку: следы химического оружия выискивать на складах, которые они вскрывали, сняв часовых, на свалках, среди ящиков, упаковок, коробок и прочей тары. Свои соображения и сведения он позднее лично докладывал командиру полка.

Свое первое осколочное ранение в голову отец получил под Смоленском. Рана оказалась незначительной, скользящей. Десять дней в лазарете — и снова в строй!

А вот за успешно проведенную операцию (доставили ценного языка — штабного офицера) наградили Анатолия Коврижных медалью «За боевое отличие».

Следующую свою награду — медаль «За отвагу» — отец называет не иначе, как казусом. «Подумаешь, подвиг. Пакет секретный съел. Разве ж это доблесть?..»

Это было уже в Чехословакии. Полк был в ночном марше. А отца отправили в штаб дивизии с пакетом. Ориентироваться он должен был по корректировщикам, которые находились на пути следования через каждый километр — указывали дальнейший маршрут.

Была весна, шел дождь, лесная местность. В общем, то ли корректировщик задремал и не заметил гонца с донесением, то ли посыльный сбился с пути… Километра два проскакал отец вдоль дороги, пока не увидел огоньки населенного пункта.

В полной уверенности, что это и есть место назначения, отец подъехал к часовому в плащ-палатке и спросил, где штаб дивизии.

В ответ: «Хальт». Не успел часовой воспользоваться автоматом, посыльный сделал это первым.

Бросив на всякий случай гранату в окно дома, отец развернул коня и галопом назад прямо по шоссе, только копыта цокали. Так громко цокали, что фашисты на звук открыли стрельбу.

Обложили огнем, не уйти было по прямой. Пришлось прямо с коня в кусты сигануть. Прополз отец вглубь леса метров двести, дожевал пакет.

Тут-то и верный конь воротился, не бросил.

Всю ночь шастали по лесу, пока не наткнулись на наших связистов, прокладывающих телефонный кабель. Они привели его в штаб дивизии, где гонец и доложил начальнику обо всем.

— А где же пакет?

— Съел, — коротко ответствовал отец.

Возможно, эта простодушность, произвела впечатление на командование: гонца представили к медали.

За находчивость, так сказать.

Белоруссию и Украину, Польшу и Чехословакию, Венгрию и Австрию освобождал и мой отец. Много всякого пережил. Были и трагические моменты. Это тогда, когда в Польше конный корпус, без всякой артподготовки и разведки, прямо с марша бросили форсировать Вислу. Операция захлебнулась на первом же этапе: попали под плотный артиллерийский и пулеметный огонь. Почти две трети погибли на берегах и в водах этой реки…

Переформирование корпус проходил на Западной Украине, в Карпатах. Были там и бои с неприятелем и прочим отрепъем из числа власовцев и националистов-бендеровцев.

Запомнился отцу один бой. Запомнился своей беспощадностью, бессмысленностью, роковой обреченностью.

Взяли в кольцо крупную вражескую группировку, что обороняла железнодорожную станцию. Были на этой станции и невесть откуда взявшиеся цистерны со спиртом. Напились немцы спирта и пошли на прорыв.

Устроили, так сказать, психическую атаку: толпой, во весь рост, черные эссэсовские мундиры расстегнуты, рукава закатаны. Все свои видом показывают: ничего не боимся.

— Сколько мы их уложили, — говорил отец, — стреляли почти в упор… А они прут и прут…

В этом бою у одного пулеметного расчета вышел из строя «Максим».

Перегрелся и заклинил. Командир полка, человек нрава сурового, во всем обвинил расчет, дескать, они спирт выпили, который заливали в кожух пулемета.

Мол, по этой причине «Максим» и вышел из строя. Может, и была в словах командира доля истины, но нагрузка на пулемет в том бою действительно была бешеной…

Поставили полк полукругом. Виновных — в центре. Автоматчики получили команду — расстрелять. Стоя на фланге, отец увидел, как из спины приговоренных брызнули струйки крови.

Много крови, много убитых и раненых доводилось отцу видеть на этой войне, но вот эта деталь, вот эти струйки крови врезались в память на всю жизнь И подумалось мне, что, может быть, с этого нервного потрясения и в такие моменты в корне ломаются привычные представления о войне и мире, о жизни и смерти и начинается подлинное осмысление привычных ценностей, осмысление сущего и вечного в этом мире.

Тот случай с расстрелом двух пулеметчиков не остался без последствий. На следующий день прибыли из особого отдела и командира полка увезли в неизвестном направлении. Возможно, сгинул где-то в штрафбате или пошел под трибунал за самоуправство и самосуд.

По всей видимости, эти события предопределили поступок отца с военнопленным пожилым немцем, которого в качестве «языка» приволокли с передовых вражеских окопов.

Отправить его в тыл не было возможности, ценности как «язык» немец уже не представлял, оставалось одно — пустить «в расход». Данную миссию и возложили на моего отца. И повел солдат пленного к оврагу.

Немец догадался, в чем дело. Плачет, фотографии детишек показывает. В общем, разжалобил.

— Такой же человек, как и я, — рассказывал потом отец. — Жить хочет, не его вина, что на войну загнали. Короче, пустил я очередь поверху. Стоит немец, удивленными глазами лупает. «Беги», — кричу я ему. Понял, рванул в кустарник, только ветки затрещали…

В боях за Чехословакию отец прошел очередное крещение, за что был отмечен.

Они были в очередной разведке на предмет обнаружения противника и его огневых точек. В село вошли по — утру. Надо было где-то переждать день, чтобы ночью продолжить задание. Немцев, вроде, не было видно. Обратились к первому попавшемуся жителю. Он оказался местным священником. Привел в свой дом. Дом, надо сказать, добротный, выделялся среди остальных размерами и основательностью постройки. Разделились разведчики на три группы и разместились на обширном подворье: кто на чердаке, кто на конюшне, отец с двумя бойцами окопались на сеновале. Только устроились на привал, как в село вошли немцы:

— Глядим, во двор заворачивают два «Виллиса». Выходят офицеры с портфелями — и в дом. Смекнули мы: будут штаб оборудовать.

Потом подогнали танк и аккурат перед нашим сеновалом поставили. Танкисты повылазили с котомками и, похоже, на кухню подались, а люки оставили открытыми. И тогда старший группы Петя Ладыгин говорит, мол, прикройте, а я танк заведу.

Быстро шмыгнул в люк, завел машину и начал таранить да давить выскочивших немцев. Туг и мы открыли огонь из трех точек. Враги растерялись, запаниковали. Никак не могут понять, откуда стреляют, а тут и наши, услыхав стрельбу, атаку организовали, заняли село в один прием без потерь.

За эту успешную операцию разведгруппу наградили орденами Славы 3 степени, а Петру Ладыгину за захват вражеского танка вручили орден Красного Знамени.

Довелось отцу одно время быть связным. Из штаба корпуса его частенько командировали в ставку объединенного партизанского движения, возглавляемую уже тогда легендарным Ковпаком.

— Солидный такой мужчина, — делился воспоминаниями отец, — но приветливый, прост в обращении. Всегда первым делом давал команду накормить вестового как следует. Распорядится, чтобы его хлопцы за лошадью присмотрели. А уж потом знакомится с донесением.

Было это на территории Западной Украины, партизаны вели действия согласованно с частями Советской Армии уже после того, как линия фронта докатилась, до границ и вражеский тыл перестал быть ареной действия партизанских сил. Тем не менее, дороги для связного были не безопасными: в лесу бродили банды бендеровцев, и один раз отец чудом вырвался из засады.

Прописалась в фронтовой судьбе моего отца и любовная история, которая едва не довела его до трибунала.

Стояли они неподалеку от хутора, и была у хозяина того хутора дочка красавица, Марыська. Вот к ней-то и бегал наш солдат тайком по ночам на свидания. Добегался, однако. За хозяином давно уже следили, так как он поддерживал связь с бендеровцами. Хуторянина взяли с поличным, а затем призвали к ответу и отца, за потерю бдительности и связь с вражескими элементами. Двое суток продержали его в дивизионной «казематке», допрашивали с пристрастием. Правда, потом отпустили. Вступилось командование части.

Должность химинструктора тоже сыграла положительную роль, спепразведчиков такой специальности было не так уж много.

В Австрии отец получил тяжелое ранение: осколком мины раздробило левую ключицу. В госпитале, в Будапеште, ему сделали сложную операцию: сшивали перебитые сухожилия, скрепляли раздробленные кости. Наложили гипс. Но, видно, что-то не досмотрели. Рана загноилась.

— Нестерпимый зуд под гипсом, гной течет, а тут еще и вши одолели, — вспоминал отец, — хоть волком вой. А главное пальцами пошевелить не могу. Ну, думаю, отрежут руку. Куда я подамся калекой?

Однако все обошлось. Работал в госпитале немецкий хирург из числа военнопленных. Осмотрел он отца и сказал, что вылечит. Забрал в свое отделение. Снял гипс, повторно прооперировал, дав предварительно стакан спирта вместо обезболивающего.

В итоге рана зажила и рука стала работать, как раньше.

В госпитале встретил отец окончание войны. После выздоровления вновь отправили в Карпаты, которые стали уже почти родными. Здесь он в должности инструктора обучал молодое пополнение азам химической зашиты и ведению разведки.

Только осенью 1947 года отец получил приказ о демобилизации и через всю страну отправился на Родину, в Старобачаты…

Свою мирную жизнь он начал в колхозе, который тогда носил солидное название «Гигант», работал комбайнером. Вскоре вышел в знатные хлеборобы и дважды за труд отмечался медалями ВДНХ. Потом работал бульдозеристом на шахте «Шестаки».

Окончил курсы шоферов и двадцать лет трудился в забоях Бачатского разреза за рулем «БелАЗа».

А еще отец в начале 50-х годов построил дом в деревне Мамонтово. В нем и живет, по сей день… Воспитал четверых сыновей. С матушкой моей, Надеждой Григорьевной, они вместе уже 56-й год. По-прежнему держат домашнее подворье! В нем две коровы, телята, куры, гуси, огород 50 соток…

Сколько помню отца, всегда он чем-то занят. То забор правит, то дрова готовит. Дров у него, кстати сказать, нарублено столько, что с десяток дворов можно весь год отапливать. Как фронтовику, учитывая преклонный возраст, отцу выделили двухкомнатную благоустроенную квартиру в Бачатском поселке. Пожил он в ней с полгода, не выдержал, и опять в дом вернулся. Теперь он называет дом дачей. Отец по-прежнему заядлый грибник и рыбак. Летом поутру с чайником и удочкой пробежится вдоль речки по своим излюбленным местам, а к обеду возвратится с двумя десятками ельцов и сорожки, которые плещутся в чайнике. Рыбу: сам обработает, посолит, а затем развесит вялиться в гараже, где когда-то стоял «Запорожец» — единственная машина, купленная им за всю жизнь.

Он по-прежнему бодр духом и телом, скор на ноги, а в глазах светится «сущий энтузиазм жизни». Ждет с нетерпением юбилей Победы. К. тому же, пообещали ему Оку», за что он безмерно признателен, в особенности Тулееву. «Вот кого надо ставить в президенты страны», — частенько выговаривает мне отец…

Иной раз мне кажется, что им, отцу с матерью, до конца дней предстоит провести в трудах праведных. И не потому, что это нужно им для материальных благ. Это нам, живущим рядом людям, как урок, как пример: вот так и следует жить на земле.

Автор: Виктор КОВРИЖНЫХ.

Подвиг на все времена. Том № 1. Год выпуска 2005.

Коврижных Анатолий Никитич

Сайт беловских ветеранов
ГлавнаяНовостиСтатьиБиографииО нас